И в этой стране он с любого места побережья мог видеть
острова, а на этих островах странные, вызывающие восление в
крови, существа, называть которые у него не хватило духу...
- Чем могу
быть полезен, мистер Мартин?
- Рассказом о себе. - Он больше не улыбался и глаза его не блуждали
по комнате...
Архиепископ прислушивается и кладет руку на сердце.
Слуга (входя). Победа! Победа! Мы победили, монсеньор!..
- Ну что же, огрызаешься ты довольно бойко. Думаю, твоя машина-близнец
была сильно повреждена тем плазменным взрывом, который мы направили на тебя.
Все, что тебе надо было это выбраться наружу, да? Удрать. Обычно пытаются
оказать сопротивление, а ты решил просто смыться. Но не успел.
- Какая проницательность.
- Ты все ехидничаешь. Ладно, короче - примкнешь к нам?
- У меня есть выбор?
- Или ты с нами, или - смерть. Неужели ты думаешь, что мы оставим тебя
в покое, чтобы ты рано или поздно нашел способ и средства отомстить нам?
- Да нет, я просто так спросил.
- Мы еще можем внести тебя в память теперь уже нашего корабля - вместе
с погибшими.
- А люди?
- А что - люди?
- Они погибли или внесены в память?
- В ядре только трое, включая того, чьим оружием мы воспользовались,
когда пытались остановить тебя. Остальные спят, мы имеем копии их состояний
мозга. Законсервированы для последующего изучения. Мы не собираемся их
уничтожать, не волнуйся. У тебя к ним что, особенный интерес?
- Да пошел ты...
- Все-таки ты очень грубая машина. Пошли!
- Кретин! Чего ты ожидал? Комплиментов? Я солдат, а ты только что
разбомбил мой корабль, уничтожил всех моих друзей, и еще называешь меня
грубияном!..
- Это вы всюду ищете контакта, а не мы. Ни одно из мозговых состояний
экипажа не утеряно. Что же касается того парня, который добрался до твоего
Переместителя, так ведь в любом деле потери неизбежны. И если ты позволишь
мне объяснить все это в более спокойной обстановке...
- Слушай, а не мог бы ты просто прибить меня и получить от этого удо...
Тут оружие эффектора изменило настройку и мгновенно высосало интеллект
из разрушенного и дымящегося тела.
III
- Добро пожаловать, Бэр Генар-Хафун, добрый мой друг!
Полковник первого класса корпуса Дипломатических Сил Пятирук VII из
клана Зимнего Охотника обвил четыре своих конечности вокруг человека и обнял
его, тесно прижав к своей основной массе, вывернул губы двумя трубочками со
множеством отростков и впечатал передний клюв человеку в щеку:
- М-м-м-м-вах! Вот! Ха-ха!
Генар по достоинству оценил поцелуй офицера дипломатических сил. Пять
миллиметров наполненного спецгелем полевого костюма смягчили это изъявление
приязни, но даже в смягченном виде человек ощутил нечто вроде хорошего удара
в челюсть.
... Неудобно приходить слишком поздно. А ты, Коля,
поедешь?
Николай Алексеевич встретил жену привычно-ласковою улыбкою, поцеловал
ее белую, стройную руку с кольцами, сияющими многоцветным блеском камней на
длинных, тонких пальцах, от которых пахло сладко и нежно, и сказал:
- Нет, я лучше останусь дома. Подожду вас. Полежу здесь. Голова у меня
все еще побаливает.
- Да, конечно, - сказала жена, - раз ты неважно себя чувствуешь, так
лучше останься дома. А то еще простудишься. На улице холодно, и ветер такой
холодный. Ты много работал в последнее время, - и это не хорошо. Не надо
так утомляться.
Николай Алексеевич лениво усмехнулся и вяло возразил:
- Ну, где там! Какая теперь моя работа! В городе совсем нет времени
заняться как следует.
- Да, - сказала жена, - уж эта городская жизнь! Но ведь ты знаешь,
Коля, для детей приходится. А я и сама очень не люблю города. Я бы и зимою
охотно жила в деревне.
Николай Алексеевич тоже любит повторять, что не любит города, где так
много пустых развлечений, встреч и разговоров, мешающих работе, где так
поздно ложатся спать и так поздно начинают день. Городские жители,
отравленные милым ядом городской жизни и очень влюбленные в соблазны этой
шумной жизни, любят хулить нелепость и суету жизни большого города.
- Я дам тебе хинину, - сказала жена, - это тебе отлично поможет.
Николай Алексеевич попытался возражать:
- Ну вот, зачем! Ничего мне теперь не надо. Пожалуйста, не беспокойся.
Я полежу спокойно, и все пройдет.
Но жена уже не слушала его. Она исчезла за темно-синею портьерою
двери, легкая, как девочка, совсем не похожая на сорокалетнюю даму, на мать
пятерых детей.
Через минуту она уже вернулась и легко, шурша недлинным шлейфом по
синему затянувшему пол сукну, пробежала через комнату...
