... Некоторое время мы сидим молча, тесно прижавшись друг к другу,
чтобы согреться. Ночь сырая и холодная, несутся тучи, и порой начинает
накрапывать. Тогда мы вытаскиваем из-под себя плащ-палатки, которые служат
нам обычно подстилкой, и укрываемся ими с головой.
Горизонт светлеет от вспышек артиллерийского огня. Свет радует глаз, и
кажется, там не так холодно, как здесь. Над орудийными зарницами
взвиваются ракеты, рассыпаясь пестрыми и серебряными цветами. Огромная
красная луна плывет в тумане над развалинами фермы.
- Это правда, что нас отпустят по домам? - шепчет Юпп. - Как ты
думаешь?
Я пожимаю плечами:
- Не знаю. Говорят...
Юпп громко вздыхает:
- Теплая комната, диван, а вечерком выходишь погулять... Просто и не
верится, что такое бывает. Верно, а?
- Когда я в последний раз был в отпуске, я примерял свой штатский
костюм, - задумчиво говорю я. - Я из него здорово вырос. Придется все шить
заново.
Как чудно звучат здесь слова: штатский костюм, диван, вечер... Странные
мысли приходят в голову... Точно черный кофе, который подчас слишком уж
сильно отдает жестью и ржавчиной; ты пьешь его, и давишься, и тебя тут же
рвет горячим.
Юпп мечтательно ковыряет в носу:
- Нет, ты подумай только: витрины... кафе... женщины...
- Эх, парень, выберись сначала из этого дерьма, и то хорошо будет, -
говорю я и дышу на озябшие руки.
- Твоя правда.
Юпп натягивает плащ-палатку на худые искривленные плечи:
- Ты что собираешься делать, когда вернешься?
Я смеюсь:
- Я-то? Придется, пожалуй, снова поступить в школу. И мне, и Вилли, и
Альберту, и даже вон тому, Людвигу.
И я показываю головой назад, где перед разбитым блиндажом лежит под
двумя шинелями темная фигура...
