Зато человеческое
стадо вокруг кричит и завывает, и стучит, и бьется об заклад. А! Желтый
выклевал белому глаз, подобрал с пола и съел его!.. Головы и шеи птиц, д..
Все, что ей надо, это глазеть на борьбу. Публике не важно, какие у вас заботы. Вы должны о них забыть. А я полагаю, что Маккой захватил их с собой.
Мануэль задумчиво посмотрел на высокого х..
Краска сошла с его лица, и теперь оно почти сияло белизной. Наконец
он произнес:
- У меня здесь только одна овчарка, и я знаю ее хозяев...
Во
рту он держал зажигательную штуковину серебристого существа, попавшую ему в
бок. Фропом не обратил на него внимания.
Любит...
Пасуну надоело дергать за ветку, он плюхнулся на лужок, бросил
зажигатель на траву и с любопытством ткнул в него лапой.
Серебристое семечко все сильнее извивалось в ветви Фропома, жидкий
красный сок брызгал во все стороны.
Фропом покончил с усиками на второй верхней конечности.
Чпок. Не любит.
О нет!
Пасун лизнул зажигатель, постучал по нему лапой. Другой детеныш увидел,
как он играет с яркой игрушкой и начал подбираться поближе.
Как по наитию, Фропом сорвал оболочку с одного из прямых корней в
основании существа. Ага !
Любит...
Детенышу пасуна надоела блестящая безделушка и он уже хотел оставить ее
там, где она лежала, но вдруг увидел второго, приближающегося с изучающим
видом. Первый детеныш зарычал и попытался взять зажигатель пастью.
Чпок... Не любит!
Ах! Смерть! Неужели моя пыльца никогда не опылит ее прекрасные яичники?
О, злобная, сбалансированная, столь симметричная вселенная!
В ярости Фропом сорвал серебристую оболочку со всей нижней половины
истекающего соком, слабо сопротивляющегося семечка.
О несправедливая жизнь! О предательские звезды!
Рычащий детеныш языком передвинул зажигатель в пасти поудобнее.
Что-то щелкнуло. Голова детеныша взорвалась.
Фропом не обратил особого внимания. Он внимательно разглядывал
очищенное от коры существо...
... минутку... похоже, кое-что еще осталось. В том месте, откуда растут
корни...
О небеса! Оно все-таки оказалось счастливым! Нечетное число усиков!
... Он, обрадованный только Ею, Она, вся обвеянная
восторгом произвольной радости, по воле творимого ликования.
II
Прошли дни. Была весна. Другая встреча.
Поля слегка туманились. Перед забором сада было тихо. Тонкая сосенка
на дороге перед калиткою сладко дремала, погруженная навеки в милую свою
бессознательность. Слезы прозрачного смолистого сока застывали на ее коре,
- слезы. Бог весть о чем. Серела пыль на дороге, и мягки были в вечерней
мгле очертания дорожных колей.
Заря вечерняя уже погасла, но весь мглистый воздух был пропитан
мечтанием о тихой заре вечерней. И над ними, над двумя, в безмолвном
воздухе вечернем трепетал вешнею радостью тихий лепет мечты.
Они сидели на скамейке у забора. На Нем была светло-серая одежда; под
белою подоскою крахмального воротничка краснел узкий галстук; темным пятном
нависла над лицом желтая соломенная шляпа.
Она была в легком белом платье. Ее стройные руки были открыты, еще не
было загара на ее прекрасном лице, и белы были ее босые ноги.
Он и Она говорили о чем-то. И молчали. И прислушивались к далекому
плеску речки на порожистом русле о покрытые пеною камни.
- Пора домой, - сказала она.
- Посидите еще немного, - просил Он.
- Ну, еще пять минут, - сказала Она.
Нежно глядя на ее белые босые ноги, спросил Он:
- Вам не холодно?
Слегка краснея. Она спрятала ноги под платье, и сказала:
- Немножко сыро ногам еще с непривычки. Мама бранится иногда, а я ни
за что не хочу надеть башмаков...
