А я не умею. Я ночью сплю.
Голубой Бантик торопливо повел их, и они пошли по грязным переулкам,
прилегающим к гавани. Из окон и дверей выглядывали негритянские рожи...
Прибавьте сюда этот рой прелестных воспоминаний, которые витают и группируются вокруг них и окружают их таким ореолом и столь..
- Боюсь, это правда, - печально признал адвокат. - Мой клиент
виновен.
- В чем причина на этот раз?..
Фропом, печальный и подавленный, безответная любовь -- как неподъемный
камень на его душе, нетерпеливо посмотрел в небо, потом медленно покачал
головой и безутешно уставился на цветущий луг, простиравшийся прямо перед
ним.
Детеныш пасуна, жевавший траву на равнине вместе с остальным стадом,
набросился на одного из своих собратьев. Обычно пастырь наблюдал их игривые
драки с интересом, сегодня же он отреагировал тихим предостерегающим скрипом
в сторону разгорячившихся зверушек. Кувыркавшиеся детеныши глянули в сторону
Фропома, но драться не прекратили. Фропом выбросил в их сторону руку-плеть,
хорошенько вытянув игрунов по задницам. Взвизгнув, они мгновенно отпрыгнули
друг от друга и побрели, мяукая и тявкая, к своим мамашам на краю стада.
Фропом посмотрел им вслед, а затем, с шорохом, напоминающим вздох,
поднял взгляд к ярко-оранжевому небу. Он забыл про пасунов и окрестные луга
и вновь задумался о своей любви.
Его возлюбленная, его милая, та, ради которой он с радостью взобрался
бы на любой холмик, перешел вброд любое озерцо... Его любовь, его жестокая,
холодная, бессердечная, безжалостная любовь.
Он чувствовал себя расщепленным, высохшим изнутри, когда думал о ней.
Она казалась столь бесчувственной, столь равнодушной. Как она могла с такой
легкостью выбросить его из своих мыслей ? Даже если она не любила его, она
могла хотя бы гордиться тем, что кто-то так горячо и неослабно любит ее.
Неужели он столь непривлекателен? Неужели он так оскорбил ее чувства тем,
что боготворит ее? А если и так, отчего она игнорирует его? Если она не
желает его внимания, почему не сказать ему об этом?
Но она молчала и вела себя так, словно все, что он сказал, все, что он
пытался выразить ей, было просто досадной ошибкой, промахом, который проще
было проигнорировать.
Он не мог понять. Думает ли она, что он говорит необдуманно, что он
нимало не беспокоится о том, что он говорит, как он это говорит, и когда, и
где? Он перестал есть! Он не спал ночами! Он покоричневел и стал вянуть по
краям! Пищептицы обустроились в его гнездловушках!
Малыш-пасун ткнулся носом ему в бок. Он схватил пушистого детеныша
рукой-плетью, поднял поближе к голове, осмотрел четырьмя передними глазами,
брызнул на него раздражином и отшвырнул, хнычущего, в гущу куста.
Куст встряхнулся и рыкнул в ответ. Фропом извинился перед ним, в то
время как пасун кое-как выпутался и удрал, почесываясь на бегу.
Фропом с удовольствием попереживал бы в одиночестве, но он должен был
следить за стадом пасунов, не позволяя им забредать в кислотники и заросли
живоедки, прикрывая от разъедающей слюны пищептиц и не подпуская к
неустойчивым камнепотамам.
... Можно
подумать, что существует лишь одно всеобщее искусство, которому безразлично,
на каком языке выражаться, нечто вроде субстанции Спинозы, которая
полноценно отражается в каждом из ее атрибутов.
Конечно, в основе всякого художественного призвания можно найти некий
единый, не сформулированный отчетливо выбор. Он уточнится только позднее под
воздействием обстоятельств, полученного образования и взаимодействия с
внешним миром. В одну и ту же эпоху разные виды искусства влияют друг на
друга, они обусловлены одними и теми же факторами общественного развития.
Если критики пытаются вывести абсурдность литературной теории из того, что
она не применима к музыке, они должны сначала доказать, что различные
искусства параллельны. А такого параллелизма просто не существует.
Отличаются не только форма, но и материал: одно дело работать над красками и
звуками, и принципиально другое -- выражаться с помощью слов. Ноты, краски и
формы не являются знаками, они нас не отсылают к чему-то иному.
8
Разумеется, невозможно свести их только к ним самим, поэтому, например,
идея чистого звука является чистейшей абстракцией.
В "Феноменологии восприятия" Мерло-Понти ясно продемонстрировал: не
существует качества или ощущения настолько очищенного, что оно не содержит
значения. Живущий в них отчетливый смысл -- легкая веселость или робкая
грусть -- остается неотрывным от них либо витает вокруг, как марево тумана в
жаркий день. Это цвет или звук. Невозможно отделить яблочно-зеленый цвет от
его терпкой веселости. Разве нельзя просто указать: "терпкая веселость
яблочно-зеленого цвета"? Существует зеленое, существует красное. Это
объекты, вещи, которые существуют сами по себе. Безусловно, можно
договориться считать их условными знаками. Так говорят о языке цветов. Но
если белые розы означают для кого-то "верность", это происходит потому, что
он на время перестает видеть в них розы, его взгляд проникает сквозь них и
различает по ту сторону абстрактную добродетель...
