Какого черта они приперлись сюда! Как посмели испоганить тайное святилище, где он мог укрыться от остального мира.
*** ..
; Примитивный и вместе с тем замысловатый, слоноподобный, но изящный, он,
как скульптура Генри Мура или Микеланджело, поражает легкостью плавных форм
и объемов; это промыт..
..
- Не выражайся, Прокофич. Пришкребу за слова!
- Эх!..- махал Степан рук..
Это была фраза, неуместная и
бессмысленная, и такая древняя, что он даже не знал, где мог услышать или
вычитать ее; она непрерывно кружила внутри черепа, как бормотание в кувшине:
Джинмоти с Бозлена Два убивают тех, кто, будучи предназначен для этого
порядком наследования, совершает ритуальные убийства тесной семьи короля
года, топя их в слезах континентального сочувствия во время сезона печали.
Какое-то время, лишь только начались его мучения и он был в трансе лишь
частично, он спрашивал себя, что случится, если сдаться. Еще до того, как
дворцовая кухня -- если он не ошибался, примерно в пятнадцати или
шестнадцати этажах над ним -- спустила свои отходы по извилистой сети
трубопроводов в эту камеру-клоаку. Бурлящая жидкая масса вынесла сгнившие
объедки, оставшиеся с последнего раза, когда в грязи и отходах захлебнулся
какой-то другой бедняга, и он испугался, что его вырвет. Но потом почти
утешился, рассчитав, что на момент его смерти это не окажет никакого
влияния.
Потом -- в том состоянии нервного легкомыслия, с которым часто
сталкиваются те, кто в опасной для жизни ситуации не мог ничего делать,
кроме как только ждать -- он подумал, ускорит ли плач его смерть.
Теоретически -- да, хотя практически это не играло никакой роли. А потом в
его голове начала перекатываться эта фраза.
Джинмоти с Бозлена Два убивают тех, кто, будучи предназначен для этого
порядком наследования...
Жидкость, которую он так отчетливо слышал, чувствовал и обонял и,
возможно, мог бы и видеть, если бы держал открытыми свои отнюдь не
нормальные глаза, слегка плеснулась и коснулась нижней части его носа. Он
почувствовал, как она перекрыла ноздри, наполнив их выворачивающей желудок
вонью, затряс головой, пытаясь еще сильнее вжаться черепом в камни потолка,
и отвратительное варево опустилось. Он отфыркался и снова задышал.
Теперь уже недолго. Он снова проверил запястья, но это не имело
никакого смысла. Для освобождения ему понадобится час или даже больше, а
оставалось -- и то, если повезет -- лишь несколько минут.
Транс все время рассеивался, и он снова и снова возвращался в сознание,
будто его мозгу хотелось в полной мере прочувствовать свою смерть, свое
угасание. Он попытался думать о чем-нибудь глубинном, заставить пройти перед
глазами свою жизнь или внезапно вспомнить о какой-нибудь старой любви, о
давно забытом пророчестве или предчувствии, но в памяти не было ничего,
только эта бессмысленная фраза и страх захлебнуться в грязи и отходах других
людей.
Вы старые мерзавцы, подумал он. Одной из их немногих юмористических и
оригинальных черт было изобретение этой элегантной, ироничной смерти.
... Его характер
и самой средой порожденные повадки, казалось, даже отчасти влияли на них,
и, вернувшись в Нью-Йорк, мальчики подражали его северному выговору. С
другой стороны, Рассел участвовал с молодыми Наддами во всех их пикниках
на косе Хьюита, лазил с ними по горам, ходил на рыбалку, вместе с ними
танцевал на вечерах в муниципалитете - без них он никогда не узнал бы, что
лето может доставить столько радостей. Бесхитростное и приятное влияние
это нисколько его не страшило, и он раскатывал с Наддами в старом
"кадиллаке" по горным дорогам и, как они, чувствовал, что ясный июльский и
августовский свет насыщает чем-то несравненным их души и самую их
молодость. Надды никогда не упоминали о разнице в общественном положении
семьи Расселов и их собственной, а все оттого, что вполне реальные
перегородки, с которыми в иное время они считались (и еще как!), в летние
месяцы рушились - здесь, на природе, осиянный великолепием небес над
горами и озером, казалось, возникал недолговечный рай, где сильный и
слабый, богатый и бедный жили в мире и согласии.
Лето, когда свинья упала в колодец, ознаменовалось еще и тем, что Эстер
увлеклась теннисом и притом очень похудела. Когда Эстер только поступила в
колледж, она была невероятно толстая, но на первом курсе начала тяжкую,
однако увенчавшуюся для нее успехом борьбу за то, чтобы и внешне и
внутренне стать другим человеком. Она села на строгую диету, играла в
теннис по двенадцать - четырнадцать партий в день и, целомудренная,
спортивная, упорная, не давала себе поблажки. Рассел был в то лето ее
партнером. Миссис Надд опять предложила ему работу, но он предпочел
наняться на молочную ферму и по утрам развозил молоко. Надды полагали, что
он хочет чувствовать себя независимо, и ничуть не обиделись - ведь его
интересы они принимали близко к сердцу. И, словно членом своей семьи,
гордились, что он окончил второй курс среди лучших. Работа на молочной
ферме ничего не изменила. К десяти утра Рассол уже успевал развезти молоко
и почти все остальное время играл с Эстер в теннис. Нередко он оставался
ужинать...
